около коновязи. Я подошел ближе. «Кто же из них бил-кудукский?» — с некоторым удивлением осмотрел я казахов. Ведь, в моем представлении, бала должен быть маленьким мальчуганом, в крайнем случае подростком, а здесь я видел взрослых людей.
— Где тут бала из Бил-Кудука? — спросил я здоровенного парня, стоящего около маленького ослика.
— Моя, моя бала,— ткнул он себя в грудь пальцем и улыбнулся во весь рот.
«Вот так бала»,— подумал я. Пять минут спустя здоровенный бала по имени Дусен пил у меня чай и охотно отвечал на мои бесчисленные вопросы о Бил-Кудуке, о песках, о населяющих их птицах.
Я на лошади, Дусен — на маленьком ослике на следующий день выехали из Джулека и, переправившись на пароме через Сырдарью, стали углубляться в пустыню. Не скажу, чтоб переезд до колодца Бил-Кудук, расположенного в 68 километрах от Джулека, доставил мне большое удовольствие. На горьком опыте я постиг, что при длительном путешествии нельзя садиться на лошадь, если твой спутник едет на ослике. Осел Дусена, несмотря на значительный вес хозяина, с такой быстротой семенил ногами по песчаным тропинкам, что моя лошадь не могла поспеть за ним, двигаясь шагом. Когда же я заставлял ее бежать нормальной рысью, она быстро оставляла осла далеко позади. Видимо, из солидарности к своему длинноухому собрату она не хотела ни отставать, ни обгонять осла и предпочитала бежать с ним Рядом. Однако при этом замедленная рысца лошади превращалась в такую невыносимую тряску, что езда становилась настоящим мучением.
— Джаман ад (плохая лошадь),— сказал я, едва слезая на бедующий День у колодца Бил-Кудук. Дусен с завистью посмотрел на моего замечательного рысака.
— Ад джаксы — джуль джаман, алее (лошадь хорошая — Дорога плохая, далеко),— сказал он.
Колодец Бил-Кудук расположен у самой границы огромных голых песков — урмэ. И если между Джулеком и Бил-Кудуком тянутся крупные бугристые и грядные пески, поросшие редкой растительностью почти до самых вершин, то на вершинах песков урмэ растительность совсем отсутствует. Поднимитесь возможно выше и взгляните на пески урмэ издали. Под ослепительно яркими лучами солнца вашим глазам представится бурное песчаное море с гигантскими песчаными волнами. И кажется, высоко взметенным пескам нет конца-края, а среди них нет никакой жизни. Но это только так кажется издали. В глубоких котловинах, скрытых среди песков, жизнь идет своим чередом. Растет старый саксаул, широко раскинув в стороны корявые ветви; как молодой пирамидальный тополек, поднимается стройное деревцо песчаной акации. По нагретому песку бегают мелкие ящерицы, песчаные круглоголовки, чирикает саксаульный воробей, звонко поют пустынная славка и саксаульная сойка, беспрерывно свистят своеобразные зверьки — песчанки.
Но какая жара здесь в летнее время! Как только вы спускаетесь в котловину, вас обдает горячим воздухом, как из раскаленной печи. И все же вас потянет сюда, и вы не останетесь на мертвых песчаных холмах, где каждый порыв ветра бросает вам в лицо удушливый мелкий песок. Здесь же, в глубокой котловине, знойное затишье, уют и жизнь, а под тонким поверхностным слоем почвы — сырой, почти мокрый песок. В такой-то необычной обстановке в этих частях пустыни Кызылкум и обитает в изобилии замечательная птица пустыни — саксаульная сойка. Путешествовать одному по незнакомым пескам пустыни по меньшей мере небезопасно. Каждую секунду вы рискуете запутаться среди страшного однообразия глубоких котловин и высоко взметенных барханов, и выбраться отсюда