наблюдениях по естественной истории и над обитателями этих внутренних протоков и лесов.
Первую нашу экскурсию на крупорушку и лесопильню мы совершили по суше. Проток Иритири, на берегах которого они стоят, соединяется с рекой Пара другим, более крупным протоком Магуари, так что туда можно добраться и водой, но для этого приходится сделать круг около 20 миль. Мы вышли на восходе солнца, взяв с собой Изидору. Дорога сразу же за Назаретом углубилась в лес, так что уже через несколько минут мы очутились в тени. На некотором расстоянии путь наш проходил по вновь выросшему лесу — первобытный лес около города был когда-то расчищен или прорежен. Новый лес был густ и непроходим из-за тесного расположения молодых деревьев и массива тернистых кустарников и лазящих растений. Заросли эти кишели муравьями и муравьеловками; там часто встречалась также одна маленькая раздувающая горло птичка — манакин, которая изредка перелетает через дорогу, издавая странный звук, производимый, как я полагаю, крыльями и напоминающий стук маленькой деревянной трещотки.
Через милю-полторы характер растительности начал меняться, и мы очутились в первобытном лесу. По виду он резко отличался от тех болотистых участков, какие я уже описывал. Местность здесь была несколько более возвышенная и неровная, многочисленные болотные растения с их длинными и широкими листьями отсутствовали, и, хотя деревья стояли реже, подлеска было меньше. По этой дикой местности дорога тянулась 7-8 миль. Такой лес без перемен простирается до самого Мараньяна и в другие стороны, как нам говорили, на расстояние около 300 миль к югу и востоку от Пара. Уходя в лощину, дорога почти всякий раз пересекала ручей, через прохладную, темную в тени листвы воду которого были переброшены древесные стволы. Землю покрывал не только ковер плаунов, как обычно, но и массы растительных остатков и толстый слой опавших листьев. Кругом росло множество разнообразных плодов, в том числе много форм бобов: одни стручки были с фут длиной, плоские и мягкие, точно кожаные, другие — твердые, как камень. В одном месте мы видели много больших полых деревянистых сосудов, которые, по словам Изидору, падали с дерева сапукаи. Их называют обезьяньими чашами (cuyas de macaco) -это семенные коробочки, заключающие в себе орехи, которые продаются под тем же названием на Ковент-Гарденском рынке (в Лондоне).
Наверху сосуда находится круглое отверстие, к которому в точности подходит естественная крышечка. Когда орехи созревают, крышечка отстает, тяжелая чаша с грохотом падает, и орехи рассыпаются по земле. Дерево, на котором растут орехи (Lecythis ollaria), огромной высоты. Оно находится в близком родстве с бразильским орехом (Bertholletia excelsa), семена которого также заключены в больших деревянистых сосудах, но сосуды эти не имеют крышки и падают на землю в целом виде. Поэтому орехи (Lecythis) настолько дороже бразильских. Сапукая встречается, вероятно, не реже, чем Bertholletia, но ее орехи при падении рассыпаются, и их съедают дикие животные, а полые семенные коробочки бразильского ореха в целости и сохранности собираются туземцами.
Больше всего привлекали нас исполинские деревья. Вообще деревья здесь не отличались особенно толстыми стволами; куда более замечательным свойством, нежели толщина, было то, что они достигали большой высоты, одинаковой, кстати, для всех деревьев, не давая ветвей; впрочем, через какую-нибудь восьмую часть мили встречались настоящие гиганты. Одно такое чудовищное дерево монополизирует некоторое пространство вокруг себя, и, за исключением гораздо более мелких особей, ни одному дереву не удается обосноваться