Спустя несколько минут после того, как моя пуля размозжила ему голову, мы были окружены экзальтированной толпой, буквально танцевавшей от восторга вокруг тела врага, так долго приводившего их в ужас.
Передо мной лежал весьма крупный самец леопарда, прошлой ночью пытавшийся сломать перегородку, чтобы добраться до человека. То, что хищник уничтожен в районе, где были убиты десятки людей, конечно, представляло достаточные основания, чтобы считать мертвого леопарда людоедом. И все-таки я не мог заставить себя поверить, что это лежит то самое животное, которое промелькнуло передо мной в ту ночь, когда я сидел в засидке около трупа женщины. Правда, ночь была темная, и я лишь смутно видел вырисовывавшийся абрис леопарда; пусть так, но все равно я был убежден, что животное, труп которого сейчас радостно хлестала окружившая толпа, - не людоед.
С Ибботсоном впереди, сопровождаемые людьми, несшими тело леопарда, и толпой в несколько сот человек мы направились через базар к бунгало.
Спускаясь с горы позади процессии, я был единственным во всей толпе, который не верил, что людоед-леопард из Рудрапраяга мертв. Я думал о случае, происшедшем дома, невдалеке от нашей зимней резиденции, когда я еще был маленьким мальчиком. Много лет спустя я нашел этот случай в книге под названием "Храбрые поступки" или, быть может, "Самые храбрые поступки". Случай произошел с двумя людьми- одного звали Смитом, он служил в гражданском отделе, другого - Бредвуд, из лесного департамента. Однажды темной грозовой ночью в дожелезнодорожные времена они путешествовали на dak-gharry [* Dak-gharry - почтовый фургон] из Морадабада в Каладхунги и на изгибе дороги наскочили на дикого слона. Слон, убив кучера и двух лошадей, перевернул gharry. У Бредвуда было ружье, и пока он доставал его из футляра, складывал и заряжал, Смитов взобрался на gharry ивытащил один неразбитый фонарь из его гнезда. Потом, держа тускло мерцавший светильник над головой, он двинулся на слона и осветил его, чтобы Бредвуд мог точно выстрелить. Понятно - между диким слоном и леопардом разница велика; но если даже так - мало найдется таких, кто спокойно пойдет на обезумевшего от боли леопарда, неся лампу над головой, когда его безопасность зависит только от пули товарища. Наш леопард, как мы выяснили потом, уже вытащил лапу, удерживающуюся только на тонкой полоскекожи.
Этой ночью, в первый раз за много лет, любой дом на базаре был открыт, женщины и дети толпились у своих дверей. Мы медленно продвигались вперед, так как каждые несколько ярдов леопарда приходилось опускать вниз, чтобы дети могли обступить его и получше рассмотреть. В конце длинной улицы наш эскорт отстал, и леопард с триумфом был внесен нашими людьми в бунгало.
Мы с Ибботсоном вернулись в бунгало после того, как умылись в моем лагере; за обедом и после него мы приводили аргументы за и против того, что убитый леопард является людоедом. В конце концов, не убедив друг друга, мы остановились на следующем: поскольку Ибботсону нужно было ехать назад на работу в Паури, а я был утомлен долгим пребыванием в Рудрапраяге, мы проведем следующий день, освежевывая леопарда и высушивая его шкуру, а послезавтра снимем лагерь и отправимся в Паури.
С раннего утра до позднего вечера люди, все время сменяясь, приходили из ближних и дальних деревень, чтобы поглядеть на леопарда. Большинство опознавало животное исчитало его людоедом. Поэтому убеждение Ибботсонов, что они правы, а я ошибаюсь, все время росло. Однако по моей просьбе Ибботсон сделал мне две уступки: он лишний раз предупредил народ, чтобы все имели в виду мои сомнения и не ослабляли