медведей, избороздивших ущелье вдоль
и поперек и всюду протоптавших свои тропы. Затем он велел мне сесть у скалы,
подступавшей к краю тропы, взять ружье с двумя боевыми патронами, наказав
мне быть осторожным при стрельбе и бить наверняка, а ни в коем случае не
ранить медведя. После этого, показав на крепкий дуб, росший на расстоянии
восьми сотен ярдов у отрога горы, Том сказал, что пойдет туда, добавив, что,
если я в течение вечера увижу где-нибудь неподалеку от него медведя,
которого, по-моему, он не заметит, мне следует подойти и сообщить об этом. С
этими словами Том ушел.
Дул ветер, шелестя сухой травой и мертвыми листьями, и мое воображение
наполнило джунгли вокруг меня свирепыми медведями. (В ту зиму на этой горе
было убито девять медведей.) У меня не возникало никаких сомнений, что меня
вскоре съедят, и я был абсолютно уверен, что эта медвежья трапеза будет для
меня очень болезненной. Время тянулось невыносимо долго, каждая минута
прибавляла мне ужаса, и когда зарево заходящего солнца окрасило в красный
цвет обращенную к закату сторону горы, я увидел медведя, медленно бредущего
на фоне горизонта в нескольких сотнях ярдов от дерева Тома. Увидел ли Том
медведя или нетя- это не имело для меня ни малейшего значения. Наконец-то у
меня появилась возможность, о которой я страстно мечтал,я- улизнуть с того
жуткого места, где находился. Так я и собирался сделать, пока это еще имело
смысл. Поэтому, забросив за плечо ружье, которое мне было очень боязно
заряжать после приключения с дробовиком Дансая, я отправился предупредить
Тома о медведе, а заодно и снова оказаться рядом с ним.
В наших местах гималайский медведь зимой питается желудями. Медведи
весят много, а желуди растут на самых кончиках дубовых веток, поэтому, чтобы
добраться до них, медведи пригибают ветки к стволу дерева. Некоторые из этих
веток только трескаются и остаются годами зелеными, другие обламываютсяя-
какие-то из них падают на землю, уже очищенные от желудей, а остальные так и
свисают на лоскутах полуотодранной коры. Я уже перебрался через ущелье и
попал в густой подлесок, когда до меня донесся какой-то треск. Оцепенев от
страха, я застыл на месте, в то время как звук становился все громче и
громче, пока что-то большое с шумом не упало прямо передо мной. Это была
всего лишь ветка, которую медведь оставил раскачиваться на дереве. Порыв
ветра обрушил ее вниз, но даже если бы это была не ветка, а самый крупный
медведь во всей Азии, то и он не смог бы испугать меня больше. Все мужество,
с которым я так долго собирался, чтобы дойти до брата, исчезло без следа, и
обратно к своей скале я почти полз. Если нормальный человек способен умереть
от страха, то я бы в ту ночь обязательно умер, и много раз потом.
Красноватый отблеск заката постепенно угасал за горой, и небосклон уже
потемнел, когда из темноты появились неясные очертания фигуры и радостный
голос окликнул меня: "Ты ведь не испугался, правда?" Том сказал, что
подобрал мое ружье, и, когда я ответил, что теперь мне не страшно, он вернул
его мне, ведь он был понимающим и очень умным братом.
Том придерживался правила отправляться на охоту спозаранку, и в то
утро, когда он взял меня с собой охотиться на павлинов, он поднял меня в
четыре часа утра, велев умыться и одеться по возможности тихо, чтобы не
разбудить остальных членов семьи. Полчаса спустя, подкрепившись чашкой чая и
домашними бисквитами, мы в темноте пустились в семимильный путь до Гаруппу.